1 июня во всем мире отмечают День защиты детей. Только без защиты в этот праздник оказались те, чьи детские годы выпали на страшный период истории нашей страны – Великую Отечественную войну. И сегодня мы расскажем истории тех, кому в ранние годы пришлось узнать, что такое голод и смерть близких, увидеть все ужасы войны детскими глазами. Подробнее — в нашем материале.

Леди на каблучках

Белая блузка, коричневая длинная юбка, большие зеленые бусы, которые гармонируют в этом элегантном образе, и белые маленькие каблучки на застежке – такая вот женщина открывает мне дверь. Ее вид, можно сказать, кричит: «Я всегда молода и прекрасна, сколько бы ни было мне лет». 84-летняя женщина приглашает в зал, за стол, где уже разложены альбомы. Сразу видно: человек готовился, ждал.

Ирина Давыдовна Михайловская родилась 7 апреля 1940 года. Коренная жительница Воронежа начинает свой рассказ с родителей. Они же родом из Иркутска. В 1937 году переезжают в столицу Черноземья вместе со старшей дочерью Галиной, 1934 года рождения. Отец Ирины Давыдовны покупает участок, начинает строить дом. Родители даже успевают завести еще одного ребенка, мальчика, но, к сожалению, через несколько месяцев он умирает. Однако семья берет себя в руки и в 1938 году у них рождается дочь Нелля, а в 1939 – Тамара. И вот можно начать жить в новом городе, в новом доме, с четырьмя маленькими девчонками, но в июне 1942 года война добирается до Воронежа…

- У меня папа вместе с домом построил подвал, большущий такой, как сейчас помню, глубокий. Выложен из кирпича. Когда немцы оккупировали Воронеж, мы начали прятаться там. Родители на работу уходили, а нас в подвале закрывали. И вот немцы стали ходить по домам. Дошли до нас. Видят, что нет никого дома, вот только подвал был снаружи. Они услышали шум и как крикнут что-то по-немецки. А мы притаились, прислушиваться начали. Они зачем-то бросили к нам камень, но подвал же был глубоким. Мы давай быстренько отодвигать лестницу: мало ли, залезут. Немного походя вокруг, немцы ушли, - вспоминает Ирина Давыдовна.

Фашисты часто заглядывают в воронежские дома и что-то обязательно забирают. У семьи Ирины Михайловской взяли магнитофон, да так еще радуются, что заговорили с ними на русском языке. Однако не все было в радужных красках. Война есть война. Через несколько недель немцы приказывают людям покинуть свои дома: «Завтра утром чтобы все стояли на улицах!» - такой был приказ.


- Помню, мама весь вечер паковала вещи. Конечно, маленькие дети, всех нужно одеть, обуть. И вот утром собрали весь народ вражеские силы, а сами вооружились кнутами да винтовками. Выстроили в ряд. Двинулись в путь. Непонятно сначала было, куда, зачем. И кого только не было в этом народном строю: старики, мамы с еще грудными детьми, инвалиды. И попробуй не туда свернуть – сразу кнутом прилетает в твою спину.

Воронежская толпа доходит до старых вагонов. Немцы начинают «загружать» людей в холодные железные помещения. Единственное, что делают для них – стелют солому, якобы для удобства и тепла. Поезд приезжает в Курскую область, Фатежский район, и людей высаживают под селом Линец, вот только половину – остальных увозят дальше. Этот пункт назначения уже был под властью фашистов, но местные дома они не трогали.


«Устроить всех!» - следующий приказ. Вот только местные не все хотят делиться своим домами.

- Ой, а самое главное я-то не рассказала, - женщина резко переключилась на другую историю, - когда мы ехали в село, у нас была одна остановка: проверка документов. Ох, какой шум поднялся. Все взрослые ушли, а дети так плакать начали, маму звать. Несколько человек после проверки, в том числе и моего отца, оставили. Какие-то проблемы у них возникли с документами. И дальше наша дорога продолжалась без него… Мы больше его никогда не видели. После войны мама писала везде, обращалась в военные комитеты – ничего. Он будто исчез, - молчание ненадолго перекрыло наш диалог.

Кстати, в серванте Ирины Давыдовны, вместе с другими фотографиями, лежит старое потертое фото как раз ее родителей. Они там молодые и живые, не знающие что через несколько лет расстанутся навсегда, а их место прощания будет железная дорога со старыми холодными вагонами. Ирина Михайловская, как и ее мама, предполагает, что отца убили в тот же день, а тело скинули в ров. Возможно, неслучайно поезд остановился именно в том месте.

- Моя мама, когда документы проверяли, сама чуть в этот ров не упала. Тележку же с собой взяла, а там и еда, и вода, и одежда. Как-то мама ее не так повернула, и та в ров покатилась, чуть не забрав ее с собой. В итоге мы приехали в село Линец без ничего. 27-летняя молодая женщина с четырьмя детьми осталась одна, и никто не хотел нас к себе приютить… Начальник отряда уже начал ругаться, как вдруг появилась женщина. Для меня она всегда тетей Настей останется. Приказали ей нас впустить: «Да куда ж их, у самой десять детей», – говорит. Никто ее не послушал. В итоге она нас забрала.

Вроде бы жить можно. Мама Ирины Давыдовны устраивается на работу швеей, детей отправляет в детский сад. Принимая заказы от местных жителей, женщина говорит так: «Вы мне платите не деньгами, а продуктами».

- Так вот и жили. А потом вдруг заболевает старшая сестра Галина. Местная врач какая-то некомпетентная попалась. Говорит: «Готовьтесь к концу, возможно, умрет». Ох, маме и сказать было нечего. Через некоторое время заболеваю и я: какой-то нарыв выскочил на плече. Та же самая врач снова повторяет фразу: «Уже ей не поможешь, тоже умрет».

8 февраля в 1943 году Курскую область освобождают от немцев. В село Линец, где жила наша героиня, приезжают военные врачи. Местные жители указывают на их дом.

- И вот они к нам приходят, а мы уже лежим чуть ли не мертвые. Старшей сестрой занялся один врач: у нее были проблемы с легкими. Второй подошел ко мне. Так хорошо запомнила его фразу: «Ну что, красавица, лежишь». А я уже, знаете, смотрю на него таким взглядом, ни о чем неговорящим. Стал обрабатывать плечо, лечить, а кость-то уже гнить начала. Сказал, что шрам останется. После врач дал мне стакан рыбьего жира с томатным соком. И вы представляете, я ожила..., - улыбается женщина и обратила взгляд на старые альбомы, лежавшие кучкой на столе.

После войны семья Ирины Михайловской возвращается домой. Улица Беговая, на которой они жили в мирное время, стоит разгромленная, ни одного дома не осталось, кроме небольшой времянки, как раз нашей героини.

Мы потеряли все: отца, богатство, которое было, дом, вещи. Мама говорит, помню: «Ничего нет, ничего, и я одна с вами. Гол как сокол». Со временем начали все восстанавливать, - говорит Ирина Давыдовна и заканчивает свою историю о таком тяжелом детстве.

В 2019 году нашей героине вручают от ВООПО [Воронежская областная общественная патриотическая организация] небольшую красную книжечку, что-то в виде удостоверения, и написано: «Дети военного времени 1928-1945 гг.».

- Она Вам что-нибудь дает? Возможно, какие-нибудь льготы? – с надеждой решила я спросить.

- Нет. Вот дали как грамоту и все. Лежит да пылиться. Я не получаю льгот как "ребенок войны", - вздохнула женщина, и на несколько секунд в комнате повисло молчание.

Глаза – вечность молодости

Небольшой дворик и аккуратная клумбочка с цветами моментально придают уют дому. Войдя в комнату, я вижу на диване пожилую женщину. Она сразу взбодрилась. Аккуратно зачесанные волосы, в белом платочке, вязанные носочки – все, что нужно русской бабушке. Больше всего в ее внешности бросаются глаза: небесно-голубые, яркие, в которых и по сей день горит огонечек молодости.

Варвара Андреевна Пучнина родилась 12 декабря 1934 года в селе Гвазда. На начало войны женщине всего семь лет. Отца Андрея Полякова сразу забирают на фронт в 1941 году.

– Мы остались одни с матрией [мама] и с четырьмя детьми. И голод, и холод – все видали. Мама работала в колхозе. Пахали. Возили заготовку хлеба на тачках. Топить часто было нечем, но повыжили все, повыжили…, - начинает рассказывать Варвара Андреевна, понемногу перебирая свои воспоминания.

Отца Варвары Пучниной берут в плен в начале войны. Так он и остается там до окончания всего этого ужаса. Андрей Поляков возвращается домой в 1945 году, только на нем не видно живого места: весь искалеченный и морально убит.

- Отца долго не отпускали. После окончания войны мы еще его ждали, потому что всех пленных считали предателями. О войне мало чего рассказывал. Говорил: «А зачем это нужно, страсть, да и только». Но немца у нас не было. Он вот до Дона дошел, но его не преодолел. Ох, если бы пересек реку, то «попрочистил» бы нас всех здесь. Единственное, что рассказал отец – это про красную реку. Сколько полегло. Ну это и понятно. Эти бьють с одного берега, те бьють с другого, - вздыхает Варвара Андреевна и перебирает руки, если речь заходит о смерти.

- Вам же в этом году 90 лет. Смотрите: до какого возраста вы дожили, - стараюсь приободрить женщину.

- Ой, нет. Никому не желаю. Не-не-не… сидишь уже как статуя. Вся уже износилась. Думаю, Господи, что ж ты меня не берешь? – крестится правой рукой и продолжает говорить дальше.
В 1941 году мама героини с четырьмя детьми остается одна. Для многих советских семей, к сожалению, это было нормой, типичной ситуацией. А надо еще ходить работать.

- Помню, маму вечно гнали на работу. Солнышко только встанет, и бригадир начинает всех звать. Иди и все тут, а то голову, говорит, снесут за раз. А мы одни были дома. За коровой смотрели. Огород сажали. Такая вот жизнь была. Ой, не дай, Господь… Снова теперь вот бьють. Телевизор невозможно включить: аж плохо, давление поднимается, - рассказывает героиня. В ее голубых глазах ощущается волнение и, наверное, удивление на то, что творится сейчас в мире, - в детстве видела войну и теперь до этой дожила, - свою спину поглаживает, болит из-за того, что долго сидит на диване.

В военные годы у семьи Варвары Андреевны иногда есть чем можно затопить печь. Их мама обычно занимается этим делом. Потом они все вместе ложатся на нее и спят так до утра, в тепле.

- Мы так на печи и скитались, но все равно хотелось же побегать. Бывало, весной выскочим, где проталинки, сядем на солнышке и так тепло, а как оно уходит – бегом обратно в хату. А сейчас… сидит на полу ребенок и все: «Встань да встань». Ух…

В послевоенное время жизнь тоже не сахар. Детям негде учиться, и их собирают в частных домах, отнятых у более богатых людей. Варвара Андреевна идет в школу уже после войны. Вот только заканчивает четыре класса.

- Мне ни обуть, ни одеть было нечего. Нам в школе давали то кохвайчонку [кофточку], то ботиночки. Отец вот пришел с войны и шить начал нам одежду. Нас было восемь детей, еще четверо родились после 1945 года. Тяжело было. Это сейчас у вас у всех много тряпок. Ох, лучше не спрашивай, - женщина немного сморщила лицо и стало понятно, что лучше эту тему дальше не продолжать.

В этом году Варваре Пучниной исполнится 90 лет, а она так до сих пор не получила статус "ребенка войны" и не имеет никаких льгот.

Самолетоискатель

У входа в дом стоит деревянная лавочка. Та самая лавочка как у многих бабушек в деревне. Собака лает довольно долго, но калитку не открывают. Собираюсь уходить, как вдруг слышу: «Иду, я иду, сейчас, - мужчина открывает дверь и передо мной стоит человек на черных пластиковых костылях, - извините, ноги не ходят совсем, пока дошел». Жестом он приглашает войти во двор. Дверь находится с обратной стороны. Деревянная небольшая лестница, тумбочка для обуви, пара тройка галош, веник и в угнолку место для кошки – все как нужно для времянки перед основным домом. Каждая деталь здесь сделана руками нашего героя.

Юрий Васильевич Крюков родился 23 января 1941 года в Новоусманском районе. В семье трое детей: в 1935 году рождается старший брат Валентин, а в 1939 году – сестренка Рая. Сейчас уже никого не осталось. Отец в июне уходит на фронт.

- Ох, мои ноги ремонту уже не подлежат. До 75 лет еще работал в Бабяковском сельсовете, а сейчас уже сами видите, - старается с оптимизмом сказать Юрий Васильевич, - В 1942 году, помню, приходит похоронка, в которой сказано, что отец погиб в Орловской области.
В 1943 году умирает сестренка Рая. Скорее всего полиомиелит. Похоронена здесь, на Бабяковском кладбище. Я даже ее череп видел: выкапывали могилу еще одну для родственников. Этот черепочек я в уголок положил, - говорит Юрий Васильевич и смотрит в пол.

в 1942 году жителей эвакуировали в Верхнехавский район, село Мокруша, потому что как раз немецкие войска подходходят к Воронежу. Помню, как там спали на соломе. Помню, как клопы кусали. Комариков еще помню. Маме вечно жаловался на них. Есть было нечего. Я хлеб называл бубочек. Подхожу к маме и говорю: «Дай бубочек, я хочу есть, чего не даешь», - смеется.

25 января в 1943 году Воронеж освободили. Юрий Васильевич со своей семьей вернулся в Бабяково. Только путь был долгим. Люди, кто на лошадях, кто пешком, добирались до дома 60 километров.

- Я лично в сундуке ехал, не в этом, - показывает на желтый большой сундук с замком, - а в другом, в сарае у меня стоит, храню.

В воспоминаниях нашего героя еще есть эпизоды с самолетами. Немцы покинули Воронежскую область, но война еще не заканчивается, поэтому иногда все равно что-то прилетает.

- Выйду из дома, сяду в травку и смотрю что там летит. Так интересно было. А вот в 1945 году помню немного победу. Все выходили, радовались, плакали.

В основном Юрий Крюков помнит о войне через своих родственников или знакомых. Как-то рядом с Бабяково падает советский самолет в реку в 1942 году, Ил-2. Долгое время Юрий Васильевич занимается этим делом. Находит его случайно: плыл на лодке и нечаянно веслом постучал по корпусу. Сама по себе смерть летчиков трагична: они хотели выйти на берег, но, видимо, не смогли поднять нос, и тот ушел на дно. Через некоторое время приходит письмо из Белоруссии в Воронеж, в котором спрашивают: почему никто не ищет этот самолет и летчика Лененко на борту.

- Еще у нас здесь был элеватор. Хранилось большое количество зерна. И вот наши бабяковские ночью ходили туда пешком, в сторону Репного, километров 6, а немцы бомбили. Особенно днем. Напротив моего дома стояла еще мастерская, там ремонтировали танки, - рассказывает мужчина.

В Бабяково было 80 ветеранов, и каждое 9 Мая они все собирались на праздник. Сегодня же не осталось никого, да и праздник уже особо не устраивают здесь.

- А, вот еще что вспомнил. Столовая была рядом с моим домом. На дворе 1943 год. Там такое окошечко было, через него все и раздавали. И вот я часто туда бегал без штанов, а до окна же не доставал, поэтому рукой пытался там махать, - коротким движением Юрий Крюков показывает, как он звал человека, - а тот мужчина мне всегда кричал: «А, ты пришел постреленок». И обязательно давал что-нибудь.

Все люди боятся войну. Боятся убивать, но приходится. Боятся за своих близких, но не всегда могут их защитить. Боятся боли и смерти. И в то время тоже были дезертиры. Юрий Васильевич делится своей историей:

- Как-то я работал в милиции, был участковым. И вот в Репном был такой случай: мужчина дезертировал с войны и только в 1974 году его нашли. Он все это время просидел на чердаке своего дома. Представляете, 29 лет сидел там. Потом узнали местные и меня позвали. Этот мужчина был бледный-бледный… Такую шумиху подняли. Жене его кричали: «Да что ж ты, сволочь, Нюрка. Разве можно мужика так прятать. Ему и паспорт надо другой делать». Такое вот было да…

Юрий Крюков и его жена получают надбавки к пенсии по инвалидности I группы, но они не имеют статуса «ребенка войны», следовательно, какие-либо льготы в их адрес не поступает.

"Не денег, а совести нет"

Будет ли оказываться финансовая помощь детям войны, решают региональные власти. Депутаты Государственной Думы рассматривают и отклоняют проекты федерального закона «О детях войны» с 2006 года. Поэтому сейчас каждый регион самостоятельно принимает решение, вводить ли статус "детей войны" на своей территории. Там, где он закреплен, люди, чьи годы детства выпали на тяжелые военные годы, получают доплаты к пенсии и льготы. Сейчас такую поддержку детям войны оказывают в более чем сорока субъектах РФ . Однако Воронежской области среди них нет.




— Если раньше тех, кто не знал детства и видел только голод, холод, страдания, было больше 200 тысяч человек, то теперь осталость 109 тысяч. Мы, дети войны, на территории Воронежской области забыты. Статус "ребенка войны" есть даже в далеком Нарьян-Маре. А у нас нет, — рассказывает руководитель общественной организации "Дети Великой Отечественной войны" Нина Павловна Землянская, испытавшая на себе все тяготы военных лет, - не денег, а совести нет. Ни Единая Россия, ни какая-то другая партия не решает этот вопрос. А мы уходим, уходим и уходим...