Леди на каблучках

Ирина Михайловская, 84 года

Белая блузка, коричневая длинная юбка, большие зеленые бусы, которые гармонируют с этим элегантным образом, и белые маленькие туфли с каблучками на застежке – такая вот дама открывает мне дверь. Ее вид, можно сказать, кричит: «Я всегда молода и прекрасна, сколько бы не было мне лет». 84-летняя леди приглашает меня в зал, за стол, где уже разложены альбомы. Сразу видно: человек готовился, ждал.

Ирина Давыдовна Михайловская родилась 7 апреля 1940 года. Коренная жительница Воронежа начинает свой рассказ со своих родителей. Папа и мама жили в Иркутске. В 1937 году переезжают в столицу Черноземья вместе со старшей дочерью Галиной, 1934 года рождения. Отец Ирины Давыдовны покупает участок, начинает строить дом. Родители даже успевают завести еще одного ребенка, мальчика, но, к сожалению, через несколько месяцев он умирает. В 1938 году у них рождается еще одна дочь – Нелли, а в 1939 – Тамара. И вот можно начать жить в новом городе, в новом доме, с четырьмя маленькими девчонками, но в июне 1942 года война добирается до Воронежа…

— У меня папа вместе с домом построил подвал, большущий такой, как сейчас помню, глубокий. Выложен из кирпича. Когда немцы оккупировали Воронеж, мы начали прятаться там. Родители на работу уходили, а нас в подвале закрывали. И вот немцы стали ходить по домам. Дошли до нас. Видят, что нет никого дома, вход в подвал снаружи был, и кричат что-то по-немецки. А мы притаились, прислушиваться стали. Они зачем-то бросили в подвал камень, но он же глубоким был. Мы давай потихоньку отодвигать лестницу: мало ли, залезут. Немного походя вокруг, немцы ушли, - вспоминает Ирина Давыдовна.

Фашисты часто заглядывали в воронежские дома и что-то обязательно забирали. У семьи Ирины Михайловской взяли патефон, да так обрадовались, что даже заговорили с ними на русском языке. Однако не все было в радужных красках. Война есть война. Через несколько недель немцы приказали людям покинуть свои дома: «Завтра утром чтобы все стояли на улицах!» - такой был приказ.

— Помню, мама весь вечер паковала вещи. Конечно, маленькие дети, всех нужно одеть, обуть. И вот утром собрали весь народ вражеские силы, а сами вооружились кнутами да винтовками. Выстроили в ряд. Двинулись в путь. Непонятно сначала было, куда, зачем. И кого только не было в этом народном строю: старики, мамы с еще грудными детьми, инвалиды. И попробуй не туда свернуть – сразу кнутом прилетает в твою спину.

Вереница воронежцев дошла до старых вагонов на вокзале. Немцы начали «загружать» людей в холодные железные вагоны. Единственное, что сделали для них – постелили солому, якобы для удобства и тепла. Поезд приехал в оккупированную Курскую область, Фатежский район, людей высадили под селом Линец, но только половину – остальных повезли дальше. Этот пункт назначения уже давно был под властью фашистов, но местные дома они не трогали.

«Устроить всех!» - был следующий приказ. Но только не все местные хотели делиться своим домами.

— Ой, а самое главное-то я не рассказала, – Ирина Давыдовна резко переключилась на другую историю, – когда мы ехали в село, у нас была одна остановка: проверка документов. Ох, какой шум поднялся. Все взрослые ушли, а дети так плакать начали, мам звать. Несколько человек после проверки, в том числе и моего отца, оставили. Какие-то проблемы у них возникли с документами. И дальше наша дорога продолжалась без него… Мы больше его никогда не видели. После войны мама писала везде, обращалась в военные комитеты – ничего. Он будто исчез, – молчание ненадолго перекрыло наш диалог.

В серванте Ирины Давыдовны, вместе с другими фотографиями, стоит старое потертое фото ее родителей. Они там молодые и живые, не знающие что через несколько лет расстанутся навсегда, а местом их прощания будет железная дорога со старыми холодными вагонами. Ирина Михайловская, как и ее мама, предполагает, что отца убили в тот же день, а тело скинули в ров. Возможно, неслучайно поезд остановился именно там.

— Моя мама, когда документы проверяли, сама чуть в этот ров не упала. Тележку же с собой взяла, а там и еда, и вода, и одежда. Как-то мама ее не так повернула, и та в ров покатилась, чуть не забрав ее с собой. В итоге мы приехали в село Линец без ничего. 27-летняя молодая женщина с четырьмя детьми, и никто не хотел нас к себе приютить… Но вдруг появилась одна женщина. Для меня она всегда тетей Настей останется. Приказали ей нас впустить: «Да куда ж их, у самой десять детей», – говорит. Никто ее не послушал. В итоге она нас и забрала.

Вроде бы жить можно. Мама Ирины Давыдовны устраивается на работу швеей. Принимая заказы от местных жителей, женщина говорит так: «Вы мне платите не деньгами, а продуктами».

— Так вот и жили. А потом вдруг заболевает старшая сестра Галина. Местная врач какая-та некомпетентная попалась. Говорит: «Готовьтесь к концу, возможно, умрет». Ох, маме и сказать было нечего. Через некоторое время заболеваю я: какой-то нарыв выскочил на плече. Та же самая врач снова повторяет фразу: «Уже ей не поможешь, тоже умрет».

Но в феврале 1943 года Линец освобождают от немцев. В село приезжают военные врачи. Местные жители указывают на дом, где болеют девочки.

— И вот они к нам приходят, а мы уже лежим чуть ли не мертвые. Старшей сестрой занялся один врач: у нее были проблемы с легкими. Второй подошел ко мне. Так хорошо запомнила его фразу: «Ну что, красавица, лежишь». А я уже, знаете, смотрю на него таким взглядом, ни о чем не говорящим. Стал обрабатывать плечо, лечить, а кость-то уже гнить начала. Сказал, что шрам останется. После врач дал мне стакан рыбьего жира с томатным соком. И вы не представляете, я ожила… – улыбается Ирина Давыдовна .

После войны семья Ирины Михайловской возвращается домой. Улица Беговая, на которой они жили в мирное время, стоит разгромленная, ни одного дома не осталось, кроме небольшой времянки, как раз жилья нашей героини.

— Мы потеряли все: отца, имущество. Мама, помню, говорила: «Ничего нет, ничего, и я одна с вами. Гол как сокол». Но со временем начали все восстанавливать..

В 2019 году нашей героине вручают от ВООПО [Воронежская областная общественная пенсионерская организация] небольшую красную книжечку, что-то в виде удостоверения, на обложке которого написано: «Дети военного времени 1928-1945 г.р.».

— Она Вам что-нибудь дает? Возможно, какие-нибудь льготы? – с надеждой решила я спросить.

— Нет. Вот дали как грамоту и все. Лежит да пылится. Я не получаю льгот как ребенок войны, - вздохнула Ирина Давыдовна, и на несколько секунд в комнате снова повисло молчание.

Её глаза как вечность молодости

Варвара Пучнина, 89 лет

Небольшой дворик и аккуратная клумбочка с цветами моментально придают уют дому. Войдя в комнату, я вижу пожилую женщину, сидящую на диване. Увидев меня, она как-то сразу взбодрилась. Аккуратно зачесанные волосы, в белом платочке, вязанные носочки – все, что нужно русской бабушке. Больше всего в ее внешности бросаются глаза: небесно-голубые, яркие, в которых и по сей день горит огонечек молодости.

— Мы остались одни с матрией [мама] и с четырьмя детьми. И холод, и голод – все видали. Мама работала в колхозе. Пахали. Возили заготовку хлеба на тачках. Топить часто было нечем, но повыжили все, повыжили…, – начинает рассказывать Варвара Андреевна, понемногу перебирая свои воспоминания.

Отца Варвары Пучниной берут в плен в начале войны. Так он и остается там до окончания всего этого ужаса. Андрей Поляков возвращается домой в 1945 году, только на нем не видно живого места: весь искалеченный и морально убитый.

— Его долго не отпускали. После окончания войны мы еще его ждали, потому что всех пленных считали предателями. О войне мало чего рассказывал. Говорил: «А зачем это нужно, страсть, да и только». Но немца у нас не было. Он вот до Дона дошел, но его не преодолел. Ох, если бы пересек реку, то всех бы нас здесь «попрочистил». Единственное, что рассказал отец – это про красную реку. Сколько полегло. Ну это и понятно. Эти бьють с одного берега, те бьють с другого, – вздыхает Варвара Андреевна и перебирает руки, если речь заходит о смерти.

— Вам же в этом году 90 лет. Смотрите: до какого возраста вы дожили, – стараюсь приободрить Варвару Андреевну.

— Ой, нет. Никому не желаю. Не-не-не… сидишь уже как статуя. Вся уже износилась. Думаю, Господи, что ж ты меня не берешь? – крестится правой рукой и продолжает говорить дальше.

В 1941 году мама героини с четырьмя детьми остается одна. Для многих советских семей, к сожалению, это было нормой, типичной ситуацией. Главы семейств уходили на фронт. А оставшимся матерям надо еще ходить работать.

— Помню, маму вечно гнали на работу. Солнышко только встанет, и бригадир начинает всех звать. Иди и все тут, а то голову, говорит, снесут за раз. А мы одни были дома. За коровой смотрели. Огород сажали. Такая вот жизнь была. Ой, не дай, Господь… Снова теперь бьють. Телевизор невозможно включить: аж плохо, давление поднимается, - рассказывает героиня. В ее голубых глазах ощущается волнение и, наверное, удивление и страх в связи с тем, что творится сейчас в мире, – в детстве видела войну и теперь до этой дожила, – свою спину поглаживает, болит из-за того, что долго сидит на диване.

В военные годы у семьи Варвары Андреевны было чем затопить печь. Их мама обычно занимается этим делом. Потом они все вместе ложатся на печь и спят так до утра, в тепле.

— Мы так на печи и скитались, но все равно хотелось же побегать. Бывало, весной выскочим, где проталинки, сядем на солнышке, и так тепло, а как оно уходит – бегом обратно в хату. А сейчас… сидит на полу ребенок и все: «Встань да встань». Ух…

В послевоенное время жизнь тоже не сахар. Детям негде учиться, и их собирают в частных домах, отнятых у более богатых людей. Варвара Андреевна идет в школу уже после войны. Вот только заканчивает четыре класса.

— Мне ни обуть, ни одеть было нечего. Нам в школе давали то кохвайчонку [кофточку], то ботиночки. Отец вот пришел с войны и шить нам начал одежду. Нас было восемь детей, еще четверо родились после 1945 года. Тяжело было. Это сейчас у вас у всех много тряпок. Ох, лучше не спрашивай, – Варвара Андреевна немного сморщила лицо и стало понятно, что лучше эту тему дальше не продолжать.

В этом году Варваре Пучниной исполнится 90 лет, а она до сих пор не имеет статуса «ребенок войны» и никаких других льгот.

Самолетоискатель

Юрий Крюков, 83 года

У входа в дом стоит деревянная лавочка. Такая как у многих бабушек в деревне. Собака лает довольно долго, но калитку не открывают. Собираюсь уходить, как вдруг слышу: «Иду, я иду, сейчас, – дверь открывается, передо мной стоит человек на черных пластиковых костылях: «Извините, ноги не ходят совсем, пока дошел». Жестом он приглашает войти во двор, потом в дом. Деревянная небольшая лестница, тумбочка для обуви, пара тройка галош, веник и в углу место для кошки – все как нужно для веранды перед основным домом. Каждая деталь здесь сделана руками нашего героя.

Юрий Васильевич Крюков родился 23 января 1941 года в Новоусманском районе. В семье уже было двое детей: в 1935 году родился старший брат Валентин, а в 1939 году – сестренка Рая. Отец в июне уходит на фронт.

— Ох, мои ноги ремонту уже не подлежат. До 75 лет еще работал в Бабяковском сельсовете, а сейчас уже сами видите, - старается с оптимизмом сказать Юрий Васильевич. - В 1942 году пришла похоронка, в которой говорилось, что отец погиб в Орловской области. Даже было сказано как погиб: 6 июня пошли в атаку, и пуля прямо в рот ему попала…

В 1943 году умирает сестренка Рая. Скорее всего от полиомиелита. Похоронена здесь, на Бабяковском кладбище.

— Я даже ее череп видел: выкапывали могилу еще одну для родственников. Этот черепочек я в уголок положил, – говорит Юрий Васильевич и смотрит в пол, - а нас в 1942 году эвакуировали в Верхнехавский район, в село Мокруша, потому что как раз немец подходил к Воронежу. Помню, как там спали на соломе. Помню, как клопы кусали. Комариков еще помню. Маме вечно жаловался на них.

«Комарики, комарики, – еще несколько раз он повторил это слово с усмешкой, – есть было нечего. Я хлеб называл бубочек. Подхожу к маме и говорю: «Дай бубочек, я хочу есть, чего не даешь», - смеется.

25 января в 1943 году Воронеж освободили. Юрий Васильевич со своей семьей вернулся в Бабяково. Только путь был долгим. Люди, кто на лошадях, кто пешком, добирались до дома 60 километров.

— Я в сундуке ехал, не в этом, – показывает на желтый большой сундук с замком, – а в другом, в сарае у меня стоит, храню.

В воспоминаниях нашего героя еще есть эпизоды с самолетами. Немцы покинули Воронежскую область, но война еще не закончилась, поэтому иногда все равно что-то прилетало.

— Выйду из дома, сяду в травку и долго-долго смотрю, что там летит. Так интересно было. А вот в 1945 году помню Победу. Все выходили, радовались, плакали.

В основном Юрий Крюков помнит о войне по рассказам своих родственников или знакомых. Тогда, в 1942 году, рядом с Бабяково упал в реку советский самолет Ил-2. Долгое время Юрий Васильевич искал самолет. А нашел его случайно: плыл на лодке и нечаянно веслом постучал по корпусу. Сама по себе смерть летчиков трагична: они, видимо, хотели дотянуть до берега, но не смогли, и самолет ушел на дно. Через некоторое время в Воронеж пришло письмо из Белоруссии, в котором было указано, что фамилия погибшего летчика – Лененко, что его все ищут. Через какое-то время вытащили этот самолёт из реки вместе с погибшими.

— Еще у нас здесь был элеватор. Хранилось большое количество зерна. И вот наши бабяковские ночью ходили туда пешком, в сторону Репного, километров 6, а немцы бомбили. Особенно днем. Напротив моего дома стояла еще мастерская, там ремонтировали танки, – рассказывает наш герой.

В Бабяково было 80 ветеранов, и каждое 9 мая они все собирались на праздник. Сегодня же не осталось никого, да и праздник уже особо не устраивают здесь.

— А, вот еще что вспомнил. Столовая была рядом с моим домом. На дворе 1943 год. Там такое окошечко было, через него все раздавали. И вот я часто туда бегал без штанов, а до окна же не доставал, поэтому рукой пытался им махать, – коротким движением Юрий Крюков показывает, как он звал человека, – а тот повар мне всегда кричал: «А, ты пришел постреленок». И обязательно давал что-нибудь.

Все люди боятся войну. Боятся убивать, но приходится. Боятся за своих близких, но не всегда могут их защитить. Боятся боли и смерти. И в то время тоже были дезертиры. Юрий Васильевич делится своей историей:

— Я работал в милиции, был участковым. И вот в Репном был такой случай: мужчина дезертировал с войны и только в 1974 году его нашли. Он все это время просидел на чердаке своего дома. Представляете, 29 лет сидел там. Потом узнали местные и меня позвали. Этот мужчина был бледный-бледный… Такую шумиху подняли. Жене его кричали: «Да что ж ты, сволочь, Нюрка. Разве можно мужика так прятать. Ему и паспорт надо другой делать». Такое вот было да…

Юрий Крюков и его жена получают надбавки к пенсии по инвалидности I группы, но они не имеют статуса «ребенка войны», следовательно, какие-либо льготы в их адрес не поступают.

«Все будто были в одной семье»

Анна Григорьевская, 86 лет

Встретиться с этим человеком на факультете географии, геоэкологии и туризма Воронежского госуниверситета мне удается не сразу. Узнав, что через несколько часов сегодня пройдет заседание кафедры, я направляюсь в аудиторию, где в гербарии географического факультета хранится около 27 тысяч образцов растений. Когда находишься в этом месте, кажется, что время замерло, а на календаре застыл 1980-й год. Сбором этой громадной коллекции более 30 лет назад начала заниматься Анна Яковлевна Григорьевская — ребенок войны, а ныне доктор географических наук и профессор кафедры геоэкологии и мониторинга окружающей среды. Анна Яковлевна соглашается побеседовать со мной сегодня, ведь уже на следующей день ее ожидает дальняя дорога «в поля».

Жизнь на огороде

Анна Яковлевна родилась в 1938 году в Белгородской области.

— Когда через нашу территорию — Буденновский или, как его позже переименовали, Красногвардейский район Белгородской области — проходили немцы и мадьяры (венгры — прим. редакции), мне уже был шестой год. Сейчас кажется это удивительным: вроде бы, еще ребенок, что я могла запомнить? Но уже тогда мы были настолько самостоятельными, у нас столько было обязанностей и ответственности, что трудности того времени, вероятно, нельзя никогда забыть, — Анна Яковлевна рассказывает тихим, мягким голосом, прерываемым едва слышными всхлипами.

В семье Анны Яковлевны было «четверо малышей»: три сестры и один брат. Отец в первый же день объявления войны отправился по призыву в военкомат. Погиб он через два месяца, где-то под Ржевом. За это время прислал всего два письма. И уже во втором предчувствовал, что больше не увидится с семьей: «Завтра будет горячий день. Вряд ли кто-то из нас выживет». После смерти отца для детей началась новая, самостоятельная жизнь.

Семья у маленькой Ани была небедная, поэтому их дом выделялся среди других. С начала оккупации, когда приезжали новые «партии» немцев, там всегда размещали фашистское руководство. Матери, брату и сестрам Анны Яковлевны пришлось покинуть родной дом:

— Мы выкопали окопы у себя на огороде и в летнее время жили там, а зимой — в подвале. Конечно, было холодно. Мама выложила из кирпича печку, трубу вывели через дверь. На этой печке-то и готовили еду. Если была картошка, то хорошо. Хлеба мы вообще не видели. До пятого-шестого класса я даже не знала его вкуса.

Горе, сближающее людей

Анна Яковлевна то и дело складывает в дрожащих пальцах бумажную салфетку, которой смахивает наворачивающиеся слезы.

— Когда спустя много лет я показала этот подвал своему внуку, то он удивился и сказал, что там невозможно было выжить. А я ответила: «Все выживали». Да, там было тесно, неуютно. Но об уюте речи и не шло. У нас часто оставались соседи, и никто никогда ни разу не говорил: «Вы лишние, уходите». Это настоящая сплоченность народа, уважение своего ближнего. И ведь никто в то время и не думал, что только ему одному плохо. В классе не было разделения на бедных и тех, что побогаче. Все будто были в одной семье, — продолжает Анна Яковлевна, устремившись отрешенным взглядом куда-то вниз.

— Как-то раз я рассказала своим деткам, что ходила в школу босая. Они мне: «Но ведь так нельзя! Это же стыдно». А в нашей семье тогда большое значение имело расписание занятий. Так как у нас четверо малышей учились, то двое ходили в первую смену, и двое — во вторую. После занятий я не шла домой, а бежала, чтобы эти же сапоги отдать сестре, потому что уже она шла в школу. Внешний вид у всех тогда был однообразен: худые, что косточки были видны, какой-то сероватый цвет лица. Голод мучил всех.

Работать Анна Яковлевна начала в восемь лет на расположенном неподалеку Буденновском плодокомбинате. Там они, дети, заготавливали сушеный картофель. Ночная смена начиналась с пяти часов вечера и заканчивалась в четыре утра. Но детвора работала только до полуночи, потому что к восьми уже нужно было спешить в школу. Тепло и комфорт теперь остались в прошлой, мирной жизни. Теперь же работать предстояло в холоде: картошку мыли в ледяной воде, отчего сестра Анны Яковлевны простудила почки. Многие родители не пускали детей в школу, отправляя их работать на комбинат в надежде хоть как-то прокормить семью.

Ростки умирающей человечности

На вопрос о том, как немцы относились к ней и ее близким, когда жили в доме их семьи, Анна Яковлевна отвечает, что сначала думала не говорить об этом. Но все же рассказывает эту историю тихим, полным невыплаканных слез голосом:

— Все люди разные. Независимо от того — немец, румын или поляк. Они также выполняли свой долг, свои обязанности. Но по силе характера все люди разные. Некоторые относились к нам с уважением.

Одни из тех немцев, что жили в их доме, уходя дальше на фронт, оставили тушенку и несколько одеял, зная, что в семье маленькие дети. Но такое отношение — редкость в воцарившейся вокруг среде жестокости и безнаказанности.

— Сахара тогда практически не было, и мы часто подбегали на улице к немцам или другим оккупантам и говорили: «Пан, дай цук» («Пан, дай сахар»). Некоторые вынимали небольшие кусочки и отдавали нам.

Однажды сестра Анны Яковлевны также подбежала к немцу, чтобы попросить сахара, но он с силой толкнул ребенка. В ответ сестра выкрикнула: «Враг!», на что солдат достал пистолет и направил оружие на маленькую девочку, собираясь выстрелить.
Его остановил другой немец, который оказался рядом, словами: «Не надо, она всего лишь ребенок».

Но какие бы трудности ни выпадали на долю семьи, родные Анны Яковлевны не собирались уезжать туда, где было более безопасно:

—Мама всегда говорила, что у нас одна Родина, поэтому мы никуда не поедем. Что будет, то и будет с нами. Обостренного чувства, что завтра могу умереть, не было. Продолжали учиться, работать и заниматься домом.

Когда речь заходит о льготах и выплатах, Анна Яковлевна отрицательно качает головой и поясняет, что рассчитывать на них в нашем регионе могут ветераны боевых действий, но не дети войны. Те, кого жизнь заставила повзрослеть так рано, оказались брошены и забыты спустя долгие годы.

Одни в большом городе

Юрий Исаков, 89 лет и Инна Исакова, 83 года

На остановке меня встречает пожилая дама в бордовом пальто. Когда она меня замечает, то на лице появляется ласковая улыбка:

— Наконец, Ксюшенька, познакомимся с тобой.

Инна Львовна Исакова, знакомая моей бабушки, еще при обсуждении встречи по телефону сразу предложила прийти к ним с мужем в гости. Подхватив меня под локоть, она ведет нас в сторону их дома, по дороге рассказываю историю их с бабушкой знакомства.

— Ой, ты только не обижайся, Ксюшенька, я тесто поставила, а пирог испечь не успела.

На мои заверения о том, что ничего готовить и не нужно было, Инна Львовна решительно отвечает, что не привыкла встречать гостей с пустыми руками.

Дорога под обстрелом

Дверь в квартиру нам открывает Юрий Павлович Исаков, муж Инны Львовны. Они живут вдвоем: внучка переехала заграницу, а дочь почти не поддерживает с ними связь.

Юрий Павлович родился в 1934 году. Когда мы расположились на кухне, он начинает рассказывать:

– Объявление войны я не помню. Гостил тогда в Запорожье у бабушки с дедушкой. Когда мама узнала, что началась война, она сразу приехала, чтобы забрать меня. Там рядом с нашим домом был завод, где изготавливали двигатели для самолетов. В начале войны все заводы стали эвакуировать. Нам надо было как-то уехать. А как это сделать? Тут мама договорилась, чтобы взяли и нас в эшелон со станками и личным составом завода.

— А можно я добавлю, а то Юрий Павлович упустил? Это ведь вагоны были не пассажирские. Это были «теплушки» (отапливаемый грузовой вагон — прим. редакции), — рассказывает Инна Львовна, ставя передо мной чашку горячего чая.

Как оказалось, сначала место в «теплушке» им не нашлось. И Юрий Павлович вместе с мамой остались на открытой платформе. Потом их все же взяли в вагон. Посередине «теплушки» находилась печка, с трех сторон печки — двухэтажные нары. Все спали вповалку. А потом начался первый обстрел.

Веселый голос Юрия Павловича не дрожит, когда он рассказывает о тех страшных событиях, но я замечаю дорожку слез на его щеках:

— Паровоз гудит, все разбегаются, кто куда. А немцы летят, бомбят. Отбомбились. Через некоторое время мы возвращаемся в «теплушку». Зашли в вагон, а смотрю — в крыше дырка.

Если поезд не разбомбили, то пассажиры возвращались. Кто успел, тот успел попасть в вагон. Так и ехал Юрий Павлович со своей матерью. Но одна из бомбардировок разделила их. Как говорит Инна Львовна, уже и не вспомнить, что именно тогда случилось. И шестилетний Юра остался один в поезде.

— Одет я был тогда в «матроску» с карманчиком. И мама, как догадалась, зашила в этот карман мои данные о рождении. Дело было в августе, и я попал в Новосибирск, в приемник для потерянных детей. Где-то в декабре появилась мама. Я помню, привезла мне пальто и шапку с во-о-от такими «ушами». И когда выходишь гулять, каждый подходит и дергает за эти «уши».

Когда Юрий Павлович с матерью вернулись в родной Хабаровск, где они жили до начала войны, то их ожидала жизнь в однокомнатной коммунальной квартире без печки.

— Жили мы тогда… замечательно, — с грустной улыбкой говорит Юрий Павлович, — Мама к девяти часам уезжала на работу и к девяти возвращалась. Я был один, в школу еще тогда не ходил. Меня устроили в детский сад. Но других детей забирали в пять, в шесть, а я вместе со сторожем охранял вверенную территорию.

Голодные годы войны

Продуктов не хватало. Все: крупы, хлеб, масло, сахар — выдавали по карточкам.
— За продуктами мы ходили раз в неделю. Ну, как «за продуктами»: приходишь — мяса нет, рыбой отдают. Была соленая кета. Чтобы эту рыбу можно было есть, ее приходилось вымачивать, — рассказывает Юрий Павлович.

Из-за дефицита, распространившегося по всей стране, некоторые продукты в военное время казались диковинкой.

Инна Львовна родилась в 1941 году. Вместе с матерью и отцом они жили на советско-иранской границе, в городе Джебраил.

— Хорошо помню, как на нашу заставу приехал офицер на побывку или, может быть, из-за ранения. Он пришел к нам домой, и мама поставила на стол все, что было, приготовила чай. Фруктов-то много в Азербайджане, а сахар мы и не видели. А он привез целый кусок. Мама отколола мне немного, а я и не знала, как к нему подойти, — смеется Инна Львовна.

Купить что-то было возможно только на рынке, но в таком случае приходилось платить втридорога. Бутылка водки на рынке тогда стоила 600 рублей. Для сравнения: зарплата матери Юрия Павловича составляла 1000 рублей.

Вскоре Юрий Павлович узнает о смерти отца на фронте. До войны он жил с другой семьей. Как сыну фронтовика, Юрию Павловичу была положена льгота — раз в день он мог ходить в столовую, которая находилась в центре города. Они же с матерью жили на окраине.

— Я собираюсь в столовую, мама мне оставляет кусочек хлеба. А когда дойду в столовую — уже и хлеба нет. Эту «бурду», где «картошка за картошкой бегает» похлебаешь, а на второе — ложка каши. И все. Поел, а пока пришел домой, снова есть хочется.

— Холодные дни и голодные годы это были, — вздыхая, тихо произносит Инна Львовна

Вместо тетрадей — большая амбарная книга

Пришло время идти в школу. Портфеля не было, и мать Юрия Павловича раздобыла где-то противогазную сумку и ушила ее. Вместо тетрадей — большая амбарная книга. С работы принесла карандаши, перо и «непроливайку».

Как-то и сам Юрий Павлович пытался отправиться на фронт:

— Собрал «вещмешок» и сел на поезд. Но на следующей же станции меня сняли. Дома мама взяла провод от утюга и четыре раза объяснила, что на фронт мне рановато, — со смехом вспоминает Юрий Павлович.

— Ксюшенька, а ты почему ничего не ешь? Так дело не пойдет. Юра, не рассказывай пока ничего, дай ей спокойно поесть.

И только обещание, что до конца нашей встречи я выпью чай и съем несколько бутербродов, успокаивают Инну Львовну, и мы продолжаем беседу.

Новость об окончании войны Юрий Павлович узнал в школе. И как смеется он сам, первое о чем подумал он и все ребятишки: «Ура, уроков не будет!» Понимание произошедшего пришло только спустя время, когда начали возвращаться фронтовики. Некоторые из них, искалеченные травмами и потерявшие конечности, отказывались ехать домой. Одни не хотели становиться обузой для близких, другим просто некуда было возвращаться. Так они начинали вести маргинальный образ жизни. И естественно, пили. Сколько разрушенных судеб оставила эта война…

Облачко в белом платочке

Екатерина Ступникова, 93 года

Голубой свет разливается по комнате. Яркое майское небо беспардонно заглядывает в окошки маленького домика и позволяет мне взглянуть лишь на силуэт моей героини. Свет мягко вырисовывает черты маленького человека, сидящего посередине комнаты.

Подойдя поближе я словно увидела облачко в белом платочке: такие чистые, как капельки воды, глаза; добрые морщинки; нежные руки, перебирающие ткань голубого сарафанчика. Словно передо мной девочка Катя, которая прожила уже 93 года.

Екатерине Илларионовне Ступниковой уже тяжело жить без чьей-либо помощи, поэтому она переехала к своей дочери в Семилуки. Сердце же её принадлежит одному маленькому тихому селу в Репьёвском районе Воронежской области. Речь идёт об Истобном. О месте, которое хранит воспоминания о родителях, о детстве, о жизни. О целой жизни, которую убаюкало Истобное на своих просторах.

Екатерина Илларионовна родилась в многодетной семье. Первым ребенком в этой семье стала Татьяна (1922-й год); вторым родился мальчик (1923-й год), но он умер в младенчестве; третья — Мария (1927-й); четвёртая — наша героиня Екатерина (1930-й год); пятый — Николай (1933-й); шестой — Иван (1935-й); седьмая — Анастасия (1937-й год); восьмая — Елена (1939-й); девятый — Василий (1942-й).

Семья едва сводила концы с концами, но все, от мала до велика, были приучены к труду, работали не жалея себя. Их хатка была, как коробочка: миниатюрная, с одним «отделением». Соломенная крыша, которая частенько предательски поступала: любила пускать в гости холод; лавочка; печь — это всё, что было в доме. Восемь маленьких ангелочков и двое взрослых грели друг друга, ютясь в маленькой коробочке на застеленном соломой полу.

— А я спала всегда в ногах. Все рядом лежали с матерью в ряд, а я в куте (пространство избы (хаты) между устьем русской печи и противоположной стеной, где шли женские работы), это было моим местом. Укрываться было нечем. Мы, все десять ртов, надышим, чтобы воздух тёплый был и можно укладываться спать.

Анна Семёнова — мама, была колхозницей, звеньевой (руководителем звена – небольшой организационной ячейки), «передовичкой». Когда я спросила у Екатерины Илларионовны, какие у неё были родители, её и без того тихий голос сменился на полушепот с горьким намёком на слёзы. Таким грустным, мягким голосом она еле проговорила: «Мама…». Тишина.

— Мама… Хорошая… Жалела, берегла нас всех. Мы не были распутными. Нас растили так, что мы любили всех, а нас любили в ответ.

Илларион Семёнов — отец семейства. Родился он в 1890-м году и прожил долгих 104 года! На его долю выпало немало испытаний: прошёл Первую Мировую войну, был в плену у немцев, работал в Германии, служил на трудовом фронте во время Великой Отечественной войны.

— Как рассказывали старшие, Ленин, вставший тогда во главе российского государства, договорился, чтобы русские пленные солдаты постепенно возвращались домой. Отец, который в это время был в плену, работал в Германии еще года четыре, а потом вернулся домой. Когда началась Великая Отечественная война, семья боялась, что отца заберут на новую войну, но он уже не подходил по возрасту, поэтому его отправили на трудовой фронт, — рассказала Екатерина Иларионовна вместе со своей дочкой Зинаидой Свиридовой.

Папа Екатерины Илларионовны, когда был на трудовом фронте, находился в Семилуках, а это примерно в 70-и километрах от Истобного. Так вот, она, маленькая девочка, часто преодолевала это расстояние.

— Одна выхожу и иду. Нигде ни одна собака не гавкнула на меня, ни одна машина не остановилась. Часто-пречасто ходила к папе. Любила его очень.

Война

Годы беспощадно пролетали мимо, а взгляд… Взгляд застыл там, где видел ад. Тот самый взгляд — чистейший, глубинной грустью мрачноватый. Дети без детства. Дети, чья жизнь — способность выживать.

1942-й год. Над Истобным чёрными тучами сгущаются вражеские самолёты. По центральной улице жужжат мотоциклы – парад смерти. Враг пришёл на эту землю, словно яд, отравляющий всех и вся без разбора.

— Папа выкопал землянку в кустиках, чтобы можно было прятаться. Когда самолёты полетели над селом, мы бежим всем табуном… А мы маленькие, кто-то падает, отстаёт… А они же ведь видят сверху! Ох, страшно!

Екатерине Илларионовне тяжело вспоминать те события . Порой она разводит руками и слёзно просит прощения, за то, что от нахлынувших переживаний ничего не может вспомнить.

Дети без детства

Истобное — место, где земля помнит боль. Место, где должны были найти спасение, но находили его лишь в земле. В селе должны были спрятаться евреи… Их хотели спасти, скрыв в домах. Но об этих планах узнали фашисты и незамедлительно среагировали. Безжалостно расстрелян был каждый еврей. Как самых последних существ на планете их оставили гнить в небольшом логу недалеко от дома Семёновых. Местным жителям тоже грозил расстрел, если кто-то притронется к телам. Однако в Истобном живут люди. Погибших они доставали ночью. Чудовищное зрелище предстало перед глазами маленькой Екатерины. Дети хоронили детей. Так должно быть в мире?

Дети войны. Они работали наравне со взрослыми. Ходили полоть, строить, нянчить, в общем, полностью брали на себя все обязанности, некогда закрепленные за взрослыми.

— Люльки повесят на ветки, а нянчить должны дети, что постарше. Мать уйдет полоть, а он, младенец, кричит, ворочается. Я шумлю, шумлю, они не слышат: уходят так далеко, что и не видать их. Не дошумишься. Так что нянчила нашего маленького сама, — вспоминает Екатерина.

Папа, когда был с семьёй, хоронил убитых солдат. А детям же доставалась особенно тяжелая миссия — сообщать об их смерти родным. Им приходилось писать письма на адрес, указанный в солдатском медальоне. Соленые бумаги разлетались по Стране Советов. За каждым горем, описанным в письме, стоит маленький ребёнок с некогда хрупким, словно хрусталь, сердцем. Он осторожно выводит буковки, будто своими слезами, сообщая родным о гибели любимых.

«Мама…»

По всей Стране Советов, где ступала нога фашистов, выявлялись предатели, которых в народе прозвали «полицаи». Эти люди переходили на сторону врага и издевались со зверской жестокостью над согражданами. Однажды такой человек решил, что убить многодетную мать и оставить восемь детей сиротами — это хорошая идея. Причина: якобы коммунистка.

Мама. На руках младенец. Фашисты безжалостно толкают на расстрел. Семь малышей хватают маму за ноги. «Мама…».

Детский нечеловеческий рёв сливался со звуками автоматных очередей. Вот-вот и оборвется мамина жизнь.

— Мы все пообмерли, — с комом в горле прошептала Екатерина Илларионовна.
Но вперед вышел какой-то человек, которого немцы назначили старшим, что-то вроде старосты, который начал договариваться о чём-то с ними. В это время Анна, не теряя ни секунды, взяла всех детей и побежала к дому.

После пережитого, у неё начались проблемы с рукой — она начала трястись, потом онемела. Постепенно ей становилось всё хуже и хуже. В какой-то момент совсем парализовало. 20 лет она жила в таком состоянии. 20 лет за ней ухаживал любящий муж.

Долгих 20 лет семья пыталась добиться, чтобы маме оформили инвалидность. Она умерла. Через год дали справку. Инвалид первой группы.

Голод

— Рожь сеяли на огородах мы, не только на поле. Это было нашей надеждой на жизнь. Фашисты прошли мимо двора, увидели зерно и начали косить для своих лошадей. Папа выбежал, сказал ему, мол, глянь сколько у меня детей, им кушать что-то надо. А тот говорит: «Сейчас «пук!» и вот твои дети».

Большой семье тяжело выживать в голодные времена. Дети побирались по соседним деревням, придумывали различные способы, как прокормиться. Например, однажды Екатерина Илларионовна и её младший брат шли с ведром воды. Мальчик увидел норку, в которую быстро проскочил зверёк. Недолго думая дети стали заливать водой домик некого существа. Оказалось, это был суслик. Они его схватили, принесли домой и съели.

Также от голода семью спасали старые шубы:

— Мы ели шубы. Чистили их, потом варили. Нарежем «ленточек», обернем на палочки и в печь. Потом бульон наварю, всю семью накормлю, — делится Екатерина.

«Нам и сейчас страшно»

— Что такое война?

— Война… Легко сказать, что война — это страшно…

По словам Зинаиды, дочки, травма детства даёт о себе знать. По началу она каждый раз, когда слышала гул самолётов, испуганно спрашивала: «Что это?». Сейчас же, когда летят, она каждый раз боится, вдруг враги.

— Нам и сейчас страшно. Меня долго мучали погибшие, приходившие ко мне во снах. Я столько видела и так боялась…

P.S

В какой-то момент наш разговор зашёл в тупик: Екатерине Илларионовне из-за переживаний было тяжело сосредоточиться на разговоре.

— У меня ушло куда-то всё… Я всё знаю, но я не могу. Меня как холодной водой окатили. Чего-то испугалася… Стала деревянная.

— Давайте поговорим о чём-нибудь другом!
Она взяла меня за ручку и посмотрела так, словно заглядывая в душу. Такие ласковые, глубокие глаза, на которых медленно появляются слёзки. Два бездонных океана любви и тепла окутали моё сердце. Душа плачет в унисон с ней. Такая кристальная искренность и необъятная тоска скрывается за этой маленькой девочкой. За этой сильной девочкой.

— Сколько у вас детей?

— Зинка, Да я уж и не помню… — обращается Екатерина Илларионовна к дочке.

— Мам, трое у тебя детей. Я, Вова и Ваня, — с доброй улыбкой ответила Зинаида.
Мы все умилились с этого момента. После некоторой паузы следует интересный и неожиданный вопрос от Екатерины Илларионовны:

— Ты замужем или нет?

Моё выражение лица невольно выдало искреннее удивление. Ответ дала отрицательный, на что Екатерина Илларионовна, не скрывая радости, продолжила развивать тему.

— Красоточка ты моя… Мой внук тебе мужем хорошим будет! Мы бы с тобой сладили! Красоточка моя! Пара была бы отличная! Высокие! Красивые! — ласковым и уверенным тоном сообщила мне дорогая респондент.

— Она не войну вспоминает, ей внука надо женить! — смеясь подметила Зинаида.

— Ты их не слушай, слушай меня! Ты мне понравилась! А вот понравилась, значит в душу залегла. Мы бы с тобой прожили вместе! — с нескрываемой радостью сказала мне Екатерина Илларионовна.

— Ты сколько собираешься жить-то, мам? — шутливо и удивленно интересуется дочь.

Дай Бог, ещё долго. Очень-очень долго.

«Два братана»

Иван Семенов, 89 лет и Василий Семенов, 82 года

Место, где стоял отчий дом Екатерины Илларионовны — живёт. Та самая улица Ленина (центральная в Истобном), небольшой белый домик с бордовой крышей, чистый аккуратный палисадник. Хозяева явно любят это место, оно пахнет жизнью, о нём заботятся.

Кто же сейчас живёт на том месте, где когда-то ютились восемь голодных ребятишек в маленьком-маленьком домике?

Голубая дверь со скрипом отворилась. За ней стоял приветливый невысокий мужчина в кепке. Его по-детски искренняя, добрая улыбка говорила сама за себя — нам рады, нас ждали.

Мужчину зовут Василий, ему 82 года. Он живёт в этом доме вместе со старшим братом Иваном, которому 89. Оказывается, семья, которая даровала душу этому месту, здесь и живёт. Семёновы не покинули отчий дом. Здесь есть жизнь, процветает хозяйство: несмотря на возраст, мужчины держат всё в чистоте, сажают огород, разводят курочек.

— Ульяна? Иван Илларионович! — обращается ко мне старший брат, протягивая руку.

— Да! Очень приятно! — отвечаю, протягивая руку в ответ.

— Я хотел сильно вдарить по руке, потом глянул, что-то рука такая маленькая! — со смехом признаётся Иван Илларионович. — Это Василий Илларионович, мы два братана! — любезно представил младшего старший.

Вот они. Мальчики, которые жили здесь, в хатёнке пять на четыре метра. В этой маленькой коробочке, где ютились одиннадцать душ: восемь детей, два родителя и дочка первого ребёнка в семье. После рождения малышки, старшую сестру посадили в тюрьму: она попалась с зерном в кармане и сторож сдал её, а ребёнок остался с семьей Семёновых.

— Мама приносила вязанку соломы, на полу разбрасывала. Укрываться было нечем, какими-то дерюжечками (одежда из грубой ткани — низкосортной льняной пряжи), которые были на нас одеты, укутывались. Друг к другу прижимались и было тепло.

Они держали у себя телёночка, двух поросят, козляток. Эти маленькие друзья рано вставали и считали, что людям тоже необходимо просыпаться.

— Они прыгали по нам, мы кричали «ма-а-а-м!», на что мама строго отвечала: «Лежите!». Тут уж ничего не поделать, прижимаемся друг к другу и лежим молчим. — вспоминает Иван Илларионович.

Мама… Как сказал Иван Илларионович, Анна Артемьевна — доброта, доброта, доброта.

«Та война была хищническая. Любая война — это страдание»

Этот тяжёлый разговор начался с самого страшного момента для всей семьи: расстрел мамы. Как только вспомнили об этом — глаза Василия Илларионовича, того самого младенца на руках матери, наполнились раскалёнными слезами, выжигающими душу уже не один десяток лет.

— Мать под пулемётом сидит. С винтовкой в руках её толкали: «На колени!». Она же с ним на руках. Это страх страшный, — дрожащим голосом поделился тяжёлым воспоминанием Иван Илларионович.

Когда фашисты только пришли, по селу прошёл слух: у кого детей много, у тех отбирают их и увозят. Анна Артемьевна плакала сутками напролёт. Мама не знала, как быть. Она была одна с детьми, пока отец трудился, помогая фронту.

— Та война была хищническая. Любая война — это страдание.

В основном, издевались над жителями Истобного предатели — полицаи, таковых там было несколько десятков. Они надевали форму мадьяр (венгров), ходили с оружием и делали всё, что посчитают нужным. Василий Лупкин — один из ярких представителей полицаев. Огромную роль сыграл он в судьбе Семёновых. Был случай, когда он бил отца семьи и грозился убить его и сжечь всю семью. Это угроза была, к сожалению, неудивительной. Такое полицай уже проделывал с теми, кто ему не нравился. Например, однажды он завёл в дом всю семью своего неприятеля: его самого, жену, дочь, маму, облил дом бензином и поджег. Все сгорели живьём.

Вася Лупкин прославился не только этим. Он поспособствовал тому, чтобы вся семья Семёновых оказалась в концлагере.

— В Кругленьком, в Долгеньком и в Прудках (названия хуторов недалеко от Истобного) стояли партизаны. Там был и наш «зять» (муж старшей сестры). Этот Вася Лупкин якобы помог нашим бойцам: в их укрытие завез продукты, оружие, всё необходимое. На самом же деле он все это сделал, чтобы выдать партизан. Их всех взяли, мужа сестры тоже задержали. Его били прикладами, издевались. Месяц-два прожил и умер. Убили.

Рядом, в селе Семидесятное, был концлагерь, куда и увезли всю нашу семью. Детские глаза видели ад на земле. Ежедневно одних людей заставляли выкапывать траншеи, других сажали туда и расстреливали, некоторых закапывали живьём.

Это проволочное заграждение в три ряда… Почему от жизни ограждает эта преграда… Почему дети мирятся с тем, что смерть неминуема, когда над их головами чистое голубое небо?

Ивану Илларионовичу тяжело говорить. Ком в горле перекрывает путь чувствам, выражающим душевную боль. Глубоко сидят воспоминания. Но это та рана, которая не сможет зажить.

Было пять вышек. Только выйдешь — стреляют.

— Есть хоть одна вена? — обращается ко мне Иван Илларионович, указывая на свою левую руку.

— Нет, — в ужасе шепчу я.

— В месяц 3-4 раза приезжали и забирали у детей кровь. Была машина с крестом… Из неё буквально выкидывали высосанных детей. Кто-то не мог уже идти, — рассказывает старший брат.

В Истобном был тот самый староста, который ездил в Семидесятное и вытаскивал оттуда жителей села. Он спас всю нашу семью. Мадьяры, охраняющие концлагерь, были очень голодными, их очень плохо кормили. Староста приезжал и договаривался, допустим, за пять баранов могли отпустить 5-6 человек.

— Начиналось серьезное сражение под Сталинградом. Людей, которые были в концлагере в Семидесятном, начали перегонять в Синие Липяги. Но только сильных. Тех, кто уже не мог идти, убивали. Если бы староста не выменял нас, то всё, — чуть слышно, словно только осознавая ужас происходившего, говорит Иван Илларионович.

Жизнь после

— Когда немцев выгнали, наши солдаты нас из подвалов подоставали! Такая радость, такая радость! — с переполняющим душу трепетом и счастьем поделился старший брат.

Когда от фашистов освободили село, пришла весна. А работать некому. В селе, по большей части, остались дети и пожилые люди.

— У нас рядышком жили две коровки. Их запрягали в ярмо, они ведут, а за плугом мужиков-то нету. Бригадир приходил к маме, просил, чтобы детишки помогли. И босиком всё это. Приходишь вечером — ноги в крови. Кричишь: «Мам, я больше не пойду». Мама в ответ: «Сынок, надо», — вспоминает Иван Илларионович.
Дети, которым пришлось рано повзрослеть. Ребятишки восстанавливали хозяйства, работали.

В школу Иван Илларионович со старшим братом Николаем Илларионовичем ходили по очереди. Один из школы приходил — второй шёл, потому что ботинки были одни на двоих.

— Не дай Бог! Не дай Бог это кому-нибудь пережить! Сохрани, Господи! Что мы пережили… — дрожащим голосом говорит старший брат.

В 1963 году Иван Илларионович идёт в армию. Война давно позади, но....

— Я только в армии хлеба и наелся! Все спрашивали у меня, почему я так много хлеба ем. А мне кажется, я голодный, — делится Иван Илларионович.

Сейчас, спустя огромное количество лет, воспоминания о былых временах мучают Ивана Илларионовича.

— В последнее время очень часто снится эта стрельба, мадьяры… Этот испуг. Встаёшь мокрый…

По иронии безжалостной судьбы Ивану Илларионовичу удалось побывать в самой гуще страшных событий нынешнего времени. В марте этого года он попал в больницу, где произошла встреча с опасностью лицом к лицу.

— Я взял билет на автовокзале, чтобы доехать до Истобного. Чувствую, что-то у меня с головой. Думаю, чего такое… Смотрю, мужик стоит, потом глаза закрою, открою — два, потом три. Я поворачиваюсь к остановке, стенка стала плыть. Оказывается, это я падал, а мне казалось, что всё плыло. Я на этого мужчину упал, он поддержал меня, я лишь локоть сбил чуть-чуть. Диспетчер позвонила в скорую, меня забрали и оказался я в БСМП.

Из окон больницы виднеется мост. Ночью над ним прогремел первый взрыв: сбили беспилотник. За ним ещё четыре. Потом еще несколько летели на больницу.

— Моя палата была на 11-м этаже. Медсестры кричат: «Ложитесь!». А мне же интересно… Их сбили, но я успел рассмотреть. Такие… То ли серые, то ли зелёные, я подумал, может, трава к ним привязана. Не очень быстро они летели, потом начали взрываться и там, и там. Нас на второй день всех выписали сразу. Мне было не страшно, мне было интересно.

«Мы уже никому не нужны»

Иван Илларионович самый старший в селе.

— Ничего себе! — сказала я, не скрывая восхищения и удивления.

— Зависть — плохая штука, девочки!

— Вы радуетесь, что вы самый старший?

— С одной стороны рад, с другой — какая-то грусть давит. Мы уже никому не нужны. В поликлинику приходишь — на нас уже не глядят. Пожилой мужчина-врач говорит мне: «Ты давно в паспорт глядел?» А че я там не видел… «Ты простынь готовь белую лучше, чего пришёл?». Что за отношение? Пришел к заведующей, она мне говорит: «Я эту сволочь не просто выгоню, с позором выгоню!»

Ивана Илларионовича приглашали на празднование Дня Победы, но в последние несколько лет — тишина.

— Сидел на трибуне несколько лет, сейчас не приглашают, наверное, думают, сгинул дед.

Ивану Илларионовичу и всем остальным братьям и сёстрам выплачивается пособие как малолетним узникам.

— Раньше могли подарить что-нибудь. В последние годы был выплата один раз 10 тысяч. А на 75 лет Победы выплатили по 75 тысяч каждому ветерану, узнику, включая малолетних.

Жизнь

— Так, что? Чай, кофа? — спрашивает Василий Илларионович.

Я застенчиво отказалась, на что Иван Илларионович говорит: «Та-а-а-к, сказала, что согласна, Вась!».

Бодрость духа, острое чувство юмора, масса планов на жизнь (а им, напоминаем, за восемьдесят лет) — поражает.

К сожалению, жизнь состоит не только из смеха. Братья признаются, что они словно калеки, ведь остались без любимых женщин.

Василий Илларионович особенно тяжело переживает потерю жены. Её не стало пять лет назад, а душа болит, словно это произошло вчера.

— 54 года прожили вместе. Двух сыночков похоронили, троих детей вырастили. Умерла так легко… Встала в 6 утра, сказала мне, что давление пойдёт померяет, ей было нехорошо. Ну и я не стал сидеть, пошёл дела делать. Прихожу домой. Она лежит на диване. Ножка свисла. Я подхожу, говорю: «Чего это ты?» А её больше нет.

Стук старых настенных часов заполнил пространство.

"Не денег, а совести нет"

Будет ли оказываться финансовая помощь детям войны, решают региональные власти. Депутаты Государственной Думы рассматривают и отклоняют проекты федерального закона «О детях войны» с 2006 года. Поэтому сейчас каждый регион самостоятельно принимает решение, вводить ли статус "детей войны" на своей территории. Там, где он закреплен, люди, чьи годы детства выпали на тяжелые военные годы, получают доплаты к пенсии и льготы. Сейчас таку66 поддержку детям войны оказывают в более чем сорока субъектах РФ . Однако Воронежской области среди них нет.

— Если раньше тех, кто не знал детства и видел только голод, холод, страдания, было больше 200 тысяч человек, то теперь осталость 109 тысяч. Мы, дети войны, на территории Воронежской области забыты. Статус "ребенка войны" есть даже в далеком Нарьян-Маре. А у нас нет, — рассказывает руководитель общественной организации "Дети Великой Отечественной войны" Нина Павловна Землянская, испытавшая на себе все тяготы военных лет, - не денег, а совести нет. Ни Единая Россия, ни какая-то другая партия не решает этот вопрос. А мы уходим, уходим и уходим...